?

Log in

No account? Create an account

Предыдущее | Следующее

Это мой папа
Это продолжение "Воспоминаний".
До этого:
Начало пути
Елизаветино

Далее:
Нордхаузен
Путь домой 
 

Мой папа – живой свидетель войны. Он попал в оккупацию в сентябре 1941, в Петергофе, а закончилась для него война недалеко от города Нордхаузена, в Германии, в одном из лагерей системы «Дора». 
 

Детство на дорогах войны
от Петергофа до Нордхаузена и обратно, сентябрь 1941-сентябрь 1945.


Посвящается памяти моей мамы,
Ефимовой Люции Ивановны.


Либава

Когда мы прибыли в Либаву, местные латыши жили безбедно, немцы там не бесчинствовали, каждая семья жила в собственном доме или квартире, или на хуторе, и имела свое хозяйство. К жителям Прибалтики фашисты относились лояльно, а не жестоко, как к восточным славянам.
Нас разместили в распределительном лагере, за автомобильной и узкоколейной дорогами от госпиталя. Туда прибывали эшелоны беженцев из России, которых распределяли на работы по хуторам, помещикам и предприятиям, в зависимости от специальности. Мать была определена в швейную мастерскую, мы с дедом работали в свинарнике.
В первые дни в Либаве у нас была на удивление сытная жизнь. В первый день мама принесла нам копченую салаку и французские булки. Такого нам не приходилось есть очень давно.
Помню как-то нас вынуждено фотографировали, посадили на скамейку рядом с нашим бараком, под окном нашей комнаты. На уровне пояса у каждого был приложен номер. К сожалению, на этой фотографии мать срезала номера – боялась преследований. Никаких других номеров на нашем теле не было.
Нас, детей, направили в русскую школу, меня – во второй класс, сестру в четвертый или в пятый, этого я точно не помню. Когда в городе скопилось много беженцев, школы разделили и беженцев выделили в отдельную школу. Учиться там было намного хуже: некоторые учителя относились к нам с пренебрежением, там нас плохо кормили. Отдельные латыши презрительно называли нас, русских, «креве». Среди других предметов, как и в Елизаветине, преподавали закон божий, а кроме этого и немецкий язык. Нас водили в православный храм.
Помню, что ранней весной в Либаве было разгромлено коммунистическое подполье. По слухам, много людей было расстреляно.
В Либаве мне запомнилась удивительно красивая панорама, однажды открывшаяся перед моими глазами. Эта панорама сниться мне до сих пор. Передо мной протекает голубая река, через реку переброшен мост, по мосту идет трамвай, а дальше – зеленый ландшафт, а за ландшафтом храм. А позади – темный город, за ним и порт, и железнодорожная станция, и госпиталь, и лагерь, и дальше опять поле.
Либава (Лиепая) – это крупный морской и железнодорожный узел Прибалтики, незамерзающий порт. С июня месяца 1944 года наша авиация начала активно бомбить Либаву – порт и железнодорожную станцию. В один из дней, когда станция была забита воинскими эшелонами, которые отправлялись на укрепление восточного фронта, ясным солнечным днем, налетели штурмовики. Станция была полностью разбомблена. Мы с братом как раз находились на переезде. До нашего барака было два пути – один короткий, наискосок, а другой - в обход. Не знаю, какая сила заставила меня увлечь за собой брата и бежать по длинной дороге. А на короткий путь упала бомба. Когда мы подошли к воронке, из нее шел дым, и резко пахло взрывчаткой. Нам с братом снова чудом удалось избежать смерти.
В один из дней летом, я снова оказался на волосок от смерти. По улице гнали колонны голодных, изможденных евреев с безумными глазами. Стоял грохот колодок по булыжной мостовой, лаяли собаки, слышались беспрестанные окрики эсесовцев. Сочувствующие, в основном дети, побежали по баракам собирать, что у них было из пищи, но немцы не допустили никого до колонны. Я, самый смекалистый и смелый, самый милосердный, собрал все эти продукты и под вагоном узкоколейки проник на территорию, где разместили евреев. На меня сразу же набросились голодные люди и все расхватали. Услышав гвалт, надо мной возник эсесовец и начал выхватывать револьвер из кобуры на животе. Он не смог сделать этого быстро, я успел юркнуть под вагон. Раздался выстрел, и пуля ударилась в колесо. Мне было очень страшно.
Далее бомбежки стали планомерными, самолеты прилетали по расписанию, к 24 часам и иногда днем. К началу бомбежки мы должны были укрыться в землянках. Мать накрывала нас своим телом и одеждой, и молила бога: «Боженька, спаси и сохрани». И мы вторили ей.
В один из таких дней, когда мы бежали в землянку, недалеко от входа, на полном бегу я споткнулся и упал, как будто кто-то дернул меня за ногу. Впереди перед самой головой пролетело что-то красное и раскаленное. На следующее утро мы с братом решили осмотреть это место, и нам удалось обнаружить в земле большой рваный осколок весом около полукилограмма. Я в первый раз держал в руках такой осколок. Он был весь изогнутый, рваный, а края у него были такими острыми, что об него можно было порезать руки. Случайное падение спасло мне жизнь.
К концу октября 1944 года порт и железнодорожная станция были значительно разрушены, и началась эвакуация. Приближался фронт. Либава, как крупный стратегический узел, удерживался фашистами и после дня Победы.
В один из сумрачных, дождливых октябрьских дней нас стали грузить на военные морские транспорты. Нас разместили в трюме, а немецкие войска – на верхней палубе. Ночью караван вышел в море. Через несколько часов началась атака подводных лодок и морских охотников. На одном из них воевал и мой родной дядя, Эрвин Иванович Маковский, который после войны тралил мины в Балтийском море и проживал в Риге.
В один из дней, когда мы находились в море, маме приснился сон, что ее брат ранен и погибает на одном из островов в Балтийском море. Какого же было наше удивление, когда встретившись после войны, дядя рассказал, что с ним все было так, как мать видела во сне.
Морской путь длился несколько дней. В Данциг (Гданьск) из одиннадцати транспортов дошло семь. Там нас перегрузили в товарный эшелон и повезли через Польшу в Германию. Мы ехали очень долго, по пути встречали несколько пересыльных лагерей, где нас располагали на ночлег.
И вагоны, и стены бараков сплошь были исписаны криками души детей и матерей, разлученных войной. Сыпались проклятия немцам и неметчине. «Здесь были…», «здесь страдали…», «здесь мучились…», «здесь умирали от голода…», «здесь погибли…» такие-то, такие-то, такие-то. Некоторые из них я помню до сих пор:

Неметчина, неметчина проклятая страна
Глубокая могила невольникам она.
Неметчина, неметчина проклятая земля
Сгубила мою молодость, состарила меня


Согласен на публикацию этого материала при условии строгого соблюдения текста, без редактуры и сокращений.

22.12.06 г.
Иванов Леонард Николаевич, 1934 г.р.,
удостоверение бывшего несовершеннолетнего узника серии У № 08899.
 

Ольга Денисова. Книги

Метки: