?

Log in

No account? Create an account

Предыдущее | Следующее

Это мой папа
Это продолжение "Воспоминаний".
До этого:
Начало пути

Далее:
Либава
Нордхаузен
Путь домой

Мой папа – живой свидетель войны. Он попал в оккупацию в сентябре 1941, в Петергофе, а закончилась для него война недалеко от города Нордхаузена, в Германии, в одном из лагерей системы «Дора».

Детство на дорогах войны
от Петергофа до Нордхаузена и обратно, сентябрь 1941-сентябрь 1945.

Посвящается памяти моей мамы,
Ефимовой Люции Ивановны.

Елизаветино

Положение матери вынуждало ее перебраться поближе к больнице, и мы переехали в поселок Елизаветино, где прожили почти два года.
Местный староста пошел ей навстречу, и выделил нашей семье ямскую избушку на окраине, около леса. При избушке была большая конюшня из бревен, досок и бруса, но нам запрещалось разбирать ее на дрова. Когда кончилось все, что можно было жечь, мы с мамой двинулись в лес, что бы свалить ель. Рубить деревья в лесу было запрещено, и застав нас за этим занятием, немцы могли нас расстрелять. Елка, которую мы с мамой спилили двуручной пилой-ножовкой, упала не сразу, она зацепилась ветками за другие деревья, и нам пришлось приложить множество усилий, что бы положить ее на землю. Мы долго пилили ее на части, укладывали на сани и с огромным трудом тащили домой. Это было первое дерево, которое я свалил в своей жизни. Дрова из этой елки оказались сырыми, дымили и давали мало тепла.
В Елизаветине было очень голодно. Выжили мы благодаря тому, что мать умела шить. Шила она даже за пищевые отходы – за шелуху, за корки.
Вдоль забора участка, на котором располагалась изба и конюшня, проходила дорога из поселка в лес. На дороге лежала убитая лошадь, мясо с ее костей было уже срезано, валялись куски шкуры. Мать варила студень из шкуры и ног убитой лошади, от этого варева исходил неприятный запах лошадиного пота.
Однажды в лесу мы добыли белку, освежевали и съели с удовольствием, ее мясо было похоже на курятину. Как-то раз мы были у старосты, и нас накормили прекрасными лепешками из крупчатки. Я до сих пор помню их замечательный вкус, мне и сейчас кажется, что я ни ел ничего вкуснее этого никогда в жизни.
Дед наш ходил с сумой по деревням, где ему подавали отходы и огрызки. Он возвращался домой и ел, но с нами не делился: на какое-то время от голода он терял рассудок. Иногда он обнимал печку, говорил, что это его Анна Петровна. И предлагал матери: «Давайте затопим печь, закроем трубу и все угорим».
Зима наступила ранняя, в ноябре, морозная, с сильными ветрами и метелями, многоснежная. Дороги сильно заметало, местами сугробы были высотой больше метра. Немецкие власти постоянно сгоняли местное население на расчистку дорог, говоря, что немецкие войска не должны иметь препятствий для продвижения по поселку. Участки дорог были закреплены за соответствующими жителями. Так впервые в мое сознание вошло понятие «трудовая повинность». Это требование сопровождало нас всю войну. При этом немцы рассуждали так: по вашей конституции «кто не работает, тот не ест», Рейх не может кормить того, кто не работает. Так же как и для других, для нашей семьи был выделен участок дороги, который мы должны были расчищать от снега. Это тяжелая физическая работа для беременной мамы была совершенно недопустима. В это время не было женских консультаций и врачей, которые могли бы ее защитить. Мать и дед работали, а мы, дети, как могли им помогали.
В январе сорок второго, во время родов мама в больнице заразилась сыпным тифом. Ее увезли в инфекционное отделение, а нас определили в детский дом, где мы прожили около полутора месяцев. Там было и голодно и холодно. Пайки были очень маленькие, там мы, и без того голодные, быстро дошли до полного истощения. Лепешки нам подавали обгрызенными со всех сторон, нам говорили, что их обгрызли тараканы.
В больнице мать видела, как забеременевшим от немцев женщинам делают аборты. Что бы она никому не болтала об этом, ее с младенцем хотели отравить - в протопленной печи закрывали трубу и впрыскивали в топку лизол.
Узнав о том, что детский дом, как будто хотят эвакуировать в Германию, ночью мать убежала из больницы и выкрала нас из детского дома. Возможно, у немцев были совсем другие намерения: недалеко от Елизаветина, в поселке Вырица располагался детский лагерь, где над детьми проводились медицинские эксперименты. Перед тем, как наша армия освободила Вырицу, немцы убили всех детей в этом лагере и зарыли во рву у дороги. На этом месте сейчас установлен мемориал.
После этого побега мать в поселке объявили сумасшедшей.
За время войны нам не раз приходилось оказываться на волосок от смерти. В марте сорок второго года мы тихо умирали от голода и холода. Мы уже ничего не чувствовали: нам не хотелось есть, мы не мерзли - нам было хорошо, и не осталось ни сил, ни желания что-нибудь менять, бороться за свою жизнь. Тогда мать в отчаянье закутала нас во все теплое, что у нас было, полуживых и бесчувственных, и вытащила нас на первое весеннее солнце.
Весной умер наш младший брат Вовочка, который родился в январе сорок второго года. Его похоронной процессией мы шли через поселок. Мать несла гробик, а мы шли сзади, один за другим. Я помню, как люди показывали на нас пальцами и шептали нам вслед: «Вон идет сумасшедшая с детьми». Я шел и плакал, а мать спрашивает: «Что ты плачешь, тебе Вовочку жалко?» А я ответил: «Нет, мне тяжело идти». На кладбище мы оставили крест, на котором было написано «Ефимов Владимир Иванович. 1942 год, январь – апрель».
Весной мать набралась сил, начала работать, шить и получать за это пищевые отходы и продукты. Ей удалось добиться, что нас зарегистрировали как беженцев и установили скудный паек: выдавали снятое молоко и немножко муки. Когда оттаяла земля, мы заложили огород, посадили картофельную шелуху и кое-какие семена. Таким образом, к концу лета 1942 года мы имели приличный урожай, который позволил нам прожить следующую зиму, не умирая от голода. Но при этом мы все равно оставались одними из самых обездоленных семей в поселке, особенно по сравнению с коренными жителями.
В Елизаветине, в сентябре сорок второго, я пошел в школу, в первый класс. Это была нормальная русская школа. У нас была очень хорошая учительница, которая нас воспитывала в любви к своей стране и к русскому народу. Изучали в школе и закон божий. Заниматься приходилось при лучине, не было ни бумаги, ни тетрадей, но нам выдали некоторые учебники из школьной библиотеки. Школа находилась на другом конце поселка, и нам приходилось идти мимо станции, рядом с которой стоял хлебозавод. Когда мы возвращались из школы, там в золе нам позволялось поискать горелые корочки хлеба, который пекли пополам с опилками.
Рядом со школой, под ее прикрытием, немцы разместили свою зенитную батарею.
В канун нового 1943 года весь поселок высыпал на улицу, услышав гул авиационных моторов, а потом и взрывы снарядов. Высоко в небе летел горящий самолет. У него горел правый двигатель. Огонь по нему вели зенитные батареи и скорострельные пушки, и раздавались автоматные и винтовочные выстрелы – все немцы стреляли. Прожектора взяли его в клещи, и мы увидели на крыльях красные звезды. Экипаж, видимо, понял, что им не дотянуть до линии фронта, сделал пол-оборота над поселком, летчики развернули самолет и бросили его на эту зенитную батарею, которая взорвалась вместе с запасом его бомб и со всеми снарядами, которые там находились. Один из летчиков, командир экипажа, остался жив, в немецком госпитале ему ампутировали обе ноги. Говорили, что вся грудь у него была в орденах. Немцы склоняли его на свою сторону, но он не согласился. Что с ним стало дальше, мы так и не узнали.
Надо сказать, что Елизаветино со всех сторон окружено густыми темными еловыми лесами, тянущимися на много километров вокруг. Иногда зимой случалось, что к нам по ночам заходили партизаны. Они никогда не просили у нас продуктов, их интересовала только обстановка в поселке. По разговорам, староста поселка, который помогал нам в сорок первом году, тоже был оставлен в подполье, однако после войны его судили, но ни о решении суда, ни о его дальнейшей судьбе мы ничего не знаем.
Летом 1943 года, когда начались ожесточенные бои по прорыву блокады, в поселке сложилась тревожная обстановка. Заговорили об эвакуации. Народ попытался бежать к партизанам в лес. Одну семью немцы поймали, всех повесили на этой дороге, на деревьях, и детей и взрослых. Люди испугались, и о таких попытках мы больше не слышали.
Первым из Елизаветина был эвакуирован госпиталь. Потом началась эвакуация населения в Прибалтику. Нас вывезли из поселка товарными вагонами в конце октября 1943 года.


Согласен на публикацию этого материала при условии строгого соблюдения текста, без редактуры и сокращений.

22.12.06 г.
Иванов Леонард Николаевич, 1934 г.р.,
удостоверение бывшего несовершеннолетнего узника серии У № 08899.
 

Ольга Денисова. Книги

Метки: